Стоп Актив в Сусанино

Стоп Актив - масло от грибка ногтей в Сусанино

Акция:
2044 руб. −53%
В силе:
2 дня
990 руб.
Купить
Всего в наличии
15 шт.

Последний заказ: 20.07.2018 - 1 минуту назад

Ещё 7 посетителей просматривают данный товар

4.72
147 отзывов   ≈1 ч. назад

Страна: Россия

Вармант упаковки: бутылёк с дозатором

Объём: 10 мл.

Препарат из натуральных ингридиентов

Товар сертифицирован

Доставка в регион : от 94 руб., уточнит оператор

Оплата: наличными или картой при получении на почте



Эксперимент «Вселенная Метро 2033» Объяснительная записка Дмитрия Глуховского

Прошлым летом я придумал проект «Вселенная Метро 2033». После некоторых колебаний и сомнений я открыл гермоворота в мир моих книг «Метро 2033» и «Метро 2034» для других писателей. Отныне вместе со мной придумывать, как складывается судьба постъядерной Земли через двадцать лет после Апокалипсиса, взялись многие ы. Это был довольно смелый проект, и многие сомневались, что из него что-нибудь получится.

Прошло меньше года, и вот в свет выходит уже третий роман из этого цикла. Первые два – «Путевые знаки» Владимира Березина и «Темные туннели» Сергея Антонова стали бестселлерами.

Книги вышли разными, потому что у каждого писателя – свой взгляд на этот мир. И понравились они разным читателям.

Роман «Метро 2033: Питер» загадочного сетевого а, который известен под псевдонимом Шимун Врочек, наверное, самая необычная книга из нашей серии. У Врочека собственный стиль – жесткий и смачный, у него свой Петербург – и такой северную столицу мы еще не видели. Он в подробностях описывает устройство питерского метро после ядерной войны – и получается оно ничуть не менее интересным и своеобычным, чем метро московское, описанное в моих книгах.

«Питер» решительно не похож ни на Антонова, ни на Березина, ни на мое «Метро 2033». И это здорово. Потому что главной моей задачей было превратить «Вселенную» в свободный творческий эксперимент, издавая только хорошие, яркие книги, – но разные, избежать синдрома консервной фабрики, когда ради коммерческого успеха выпускаются только одинаковые жанровые книги, написанные по схеме.

И мне «Питер» Врочека очень понравился.

Именно своей непохожестью, независимостью и понравился.

А дальше все будет еще интересней. Совсем скоро во «Вселенной Метро 2033» выйдет роман Павла Тетерина «Последний альбом» – вместе с новым долгожданным диском «Последний альбом» группы Noize MC. С моей точки зрения, Noize – настоящие бунтари, голос поколения. Не «фабричные» мальчики на продюсерском поводке, а настоящие искренние музыканты. Четыре песни их нового («Последнего») альбома вдохновлены «Метро 2033», а ударник группы – Паша Тетерин – написал свой роман о месте музыкантов в постъядерном мире. О своей группе, о своих друзьях написал.

Затем мы напечатаем роман Андрея Ерпылева «Выход силой». А следом – книгу «К свету» Андрея Дьякова, виртуального а с нашего портала Роман Дьякова станет первым в нашем плане по изданию молодых сетевых писателей, которые начинают с публикации своих работ на

И конечно, мы продолжаем искать новых ов!

Ведь одна из главных идей проекта «Вселенная Метро 2033» – интерактивность и совместное творчество. Новые книги будут по-прежнему выходить раз в месяц. Читайте «Вселенную»… и пишите ее!


Дмитрий Глуховский

Вместо пролога

Мы все уже умерли.

Тем, кто читает это послание, моя последняя просьба. Представьте:

Допустим, мы выпустили джинна из бутылки.

И нам не загнать его обратно. Теперь нам придется загадывать желание.

Мы загадываем желание.

Тысячи, миллионы наших желаний исполняются одновременно. Какое было самое заветное, самое сильное и самое не эгоистичное из них?

Хочу, чтобы этот мир просто исчез.

Сгорел в ядерном огне.

Вымер от чумы.

Захлебнулся в отбросах.

Теперь мы все получили.

Все разом.

…Пожалуй, это единственное из человеческих желаний, которое действительно могло исполниться.

Аминь.

И покойся с миром.

«…счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженным».

Часть I Сырая земля

Cold Cold Ground, Tom Waits (вольный перевод Д.

Сергеева)

Как старой собаке с поджатым хвостом зачем ей сейчас, бэби, зачем

ей потом

в продрогшем кафе снятся зимние сны

на этой холодной земле не бывает войны

холодной земле

холодной земле

холодной земле

Так не плачь, моя птичка, пока есть дрова

хорошие спички и в трубке трава

немного угля и большая кровать

и эта сырая земля где мы будем спать

сырая земля

сырая земля

сырая земля

Глава 1 Тигр

Иван помедлил и погрузился в воду по пояс. Сначала он даже не понял, что это вода – настолько теплой, неотличимой по ощущениям она была от душного прогретого воздуха Приморского туннеля.

Иван поднял автомат над головой и медленно побрел вперед. В узком луче фонаря возникали вдруг то кусок тюбинга, то остатки сгнивших кабелей. Гладь воды казалась бесконечной и пугающей. В этой зеленоватой мутной воде таилось что-то. Какая-то своя жизнь. Иван шел, водоросли (да водоросли ли?) обтекали его вокруг пояса. Вода уже смочила защитные штаны, прохлада дошла до кожи. Иван шагал, держа автомат над головой – в отсвете фонаря мелькала размытая тень «калаша».

Кланк! Иван замер.

Это где-то впереди.

Он положил автомат на плечо, поднял руку и выключил налобник: щелк. Свет погас. Жесточайшая, глубокая темнота была вокруг Ивана. Звуки. В этой темноте что-то плюхало, принюхивалось, бросалось, чавкало и жевало, рвало кого-то на части кривыми острыми зубами и шло дальше.

Иван ждал, борясь с желанием врубить фонарь и дать очередь из автомата.

Совсем некстати вспомнились рассказы про крокодилов в канализации и про разбежавшихся зверей из зоопарка на Горьковской.

Спокойно. Только встречи с тигром нам и не хватало.

Выждав несколько минут, он включил фонарь. Это было как возвращение домой. Человек может обходиться без многого: без еды, без воды, но без света он просто ложится и ждет смерти, словно темнота высасывает из него последние силы. Иван повел головой. Зеленоватая вода уютно колыхалась в узком луче.

Где-то через двести метров будет выход на платформу. Иван надеялся, что лестница сохранилась.

Звери. Самое смешное, что Горьковскую, где был зоопарк, открыли как раз перед тем, как все началось. По слухам, перепуганные смотрители побежали вниз, в метро, спасаться, а зверей бросили.

И говорят, там сейчас наверху такое… Иван покачал головой, луч фонаря качнулся вместе с ним.

«Где же я видел эту штуку?

Ладно, разберемся на месте».

* * *

Обычно станции в питерском метро строили на так называемых «горках», на подъеме туннеля. Поэтому в самом глубоком месте воды было по пояс, а ближе к Приморской стало по щиколотку. Иван замедлил шаг. Диод вяло моргнул, свет стал уже совсем бледный, приходилось напрягать глаза.

Ну, вот. Батарейки сели.

Найдя место посуше, Иван достал зажигалку и начал греть батарейку над пламенем.

Раскалив до того, что держать ее стало невозможно – даже в перчатках, вставил в фонарь и взял следующую. Если сделать все, как положено, батарейки протянут еще минут двадцать – пока будут остывать.

Физику, блин, знать надо.

А потом придется на карбид переходить. Иван как-то натолкнулся на метростроевский склад карбида. Килограммов пятьсот, наверное – в четырех металлических бочках. Отличная штука карбид, только носить тяжело. Но свет самый лучший. Карбидная лампа не слепит, а освещает все вокруг – ровно, тепло.

Даже диод его (Иван зашипел от боли, когда металлический корпус батарейки нагрелся), любимый диод, не раз выручавший в самых фиговых ситуациях, ничто против обычной карбидки по качеству света. Иван убрал зажигалку, воткнул раскаленную батарейку в фонарь и защелкнул.

И только потом начал трясти рукой – блин., блин. Обжег пальцы все-таки.

Белый свет, чуть более тусклый, чем обычно, вырвался из фонаря. Иван зажмурился. Подул на ладонь, сжал пальцы, разжал. Перед глазами мерцали пятна. Болит – и ладно. Надо двигаться, пока свет еще есть.

Иван надел каску, пристегнул ремешок – не сразу, пальцы не слушались. Быстрее, быстрее. В виске стучало.

Двадцать минут максимум. Потом еще раз нагреть. И там минут пятнадцать, если повезет.

Надо успеть.

Иван закинул автомат на плечо и побежал, плюхая сапогами.

До рейки, обозначающей конец платформы, путь он знает, а дальше придется осторожнее.

От постоянной сырости туннели обваливаются, можно запросто получить по башке куском штукатурки. Хорошо, что машины, откачивающие воду из туннелей, все еще работают. Так говорил дядя Евпат, а ему Иван верил. Гул, который слышно в некоторых перегонах… «Слышишь», – говорил дядя Евпат и многозначительно поднимал узловатый палец.

Вот и рейка.

Иван повернул голову и высветил черно-белую металлическую полосу, заржавевшую от времени. С нее капала вода. Бульк. Бульк.

Раньше за эту рейку надо было бежать, если упал с платформы на рельсы. Поезд дальше рейки не идет, это ориентир, дальше безопасная зона. Тут должна быть лестница. Иван прищурился. Ага, вот она.

Где-то здесь он в прошлый раз видел ту штуку.

Иван передвинул АКСУ с перемотанным тряпками цевьем под руку и двинулся вперед.

Прежде чем ступить на лестницу, внимательно оглядел, задирая голову, платформу. Темное пятно метнулось в свете фонаря в сторону. Иван вскинул автомат… нет. Всего лишь крыса. Причем вполне нормального размера. Это ничего. На оставленных людьми станциях всякая нечисть заводится… Что они тут жрут, интересно? Водоросли? Плесень? Мох, который покрывает потолок станции и которым кое-где начали обрастать колонны и стены?

Странный, кстати, мох. Целые гирлянды свисали у северного конца платформы, особенно много их было в правом туннеле, где они спускались до самой воды. Нет, там я не пойду. Даже не просите.

Убедившись, что движения на платформе нет (пару раз провел лучом по потолку), Иван передвинул автомат на спину и взялся за перекладину.

Под перчатками осыпалась влажная ржавая грязь. Все разрушается. Всему приходит конец.

А ведь была жилая станция! Иван помнил: еще недавно здесь, под выгнутым высоким сводом, горели натриевые лампы, освещая квадратные колонны, отделанные серым, с желтовато-зелеными прожилками, мрамором. Правда, плитка местами отвалилась, лампы работали через одну. Но все равно это было… прекрасно. Там, дальше, в северном торце станции, если подняться по ступенькам и повернуть налево, начинаются три эскалатора. Гермоворота закрыты, он проверял.

А пахнет здесь Заливом.

Но не хорошим Заливом, как раньше, когда на Приморской жили люди, а гибельным – черным, в глубине которого обитают огромные серые рыбы и чудовищные полупрозрачные создания. Залив, который светится в темноте. А днем, когда солнце, на поверхность, в город, все равно никто не выходит. Дураков, извините, нет.

Точнее, есть, но скоро, видимо, переженятся.

Иван хмыкнул.


Он перелез через решетку и ступил на служебный пандус. Если Иван правильно помнил (он навещал «Приму» не раз – и когда станция была обитаемой и позже, когда ее забросили), дальше по узкой полосе платформы, справа, будет дверь в служебные помещения станции.

Стоп.

Не торопись.

Первое правило: в метро нет ничего постоянного. За самое ничтожное время все могло измениться.

Второе правило: любые изменения – опасны.

Он встал на платформе. Поворачивая голову, обвел лучом фонаря пространство вокруг. Высветил остатки мраморной отделки стены туннеля (часть плиток вывалилась, зияли черные квадратные дыры), полусгнившие мешки с песком, ими закладывали арки, лужи на платформе, и… ну надо же.

С полукруглого свода свисала гирлянда знакомого серого мха. Ивану даже казалось, что мох в темноте слегка фосфоресцирует. Радиация? Вряд ли.

Радиации здесь, судя по счетчику, не так много.

А вот что это за запах?

Береженого Бог…

Иван отступил на шаг, достал из сумки противогаз.

ГП-9, хороший, почти новый. Два рожка патронов стоит, ни фига себе. Еще каждый фильтр по двадцатке. Сдуреть можно, какие сейчас цены. Зато вместо двух круглых окуляров, как у обычного гражданского ПГ-5 и резиновой морды с хоботом – большие треугольные стекла с хорошими углами обзора и два разъема по бокам – хочешь, ставь фильтр справа, хочешь – слева. Отличная штука.

Иван расстегнул ремешок каски. Родной диод горел чистым белым светом – жаль, батарейкам скоро конец. А там запасной фонарь и возвращение. Проклятье. Иван опустился на колено, раскатал скатку с ковриком, положил на него каску, повернул ее так, чтобы свет падал вперед, вдоль платформы.

Аккуратно зацепив за подбородок, надвинул противогаз на лицо.

Дышать стало труднее. Каждый вдох теперь был шумным, как извержение грунтовых вод, когда они пробивают стену туннеля. Запах и вкус у этого воздуха был своеобразный: стерильный и отчетливо химический.

Фильтр с красной маркировкой: аэрозоли и радиоактивная пыль. Полтора часа.

Лишь бы не подделка. Сейчас в метро и не такое творят. Раньше «дурь» подделывали, теперь фильтры к противогазам и патроны к «калашу». Уроды. Иван вспомнил, как ему предлагали купить двустволку с полусотней зарядов к ней. Картечь, крупная дробь, пулевые патроны. Стоило это так недорого, что Иван сразу засомневался. А потом увидел на патронах следы заделки. И не купил.

Может, зря. Двустволка бы ему пригодилась.

Против той фигни, что иногда выскакивает из темноты, разряд картечи в упор – самое то. Калаш – хорошая штука, даже короткоствольный «ублюдок», как у него, но для автомата нужно расстояние. Вблизи лучше бы что-нибудь поубойней, и чтобы целиться поменьше.

Иван сделал пару глубоких вдохов – на пробу. Не подделка, нормальные фильтры. Ремешок противогаза больно впился в затылок. Так и не отрегулировал толком. Ничего.

Иван надел каску с фонарем. И превратился в слух.

Вдалеке капала вода. И вблизи капала вода. Что-то шуршало едва слышно – может, та самая крыса, что он спугнул. Когда капля разбивалась о поверхность воды, эхо доносило гулкий отзвук.

Вроде ничего. Потрескивание туннеля – это уже привычно, оно всегда есть.

Земля давит, – говорил дядя Евпат.

Он когда-то служил на подводной лодке и про давление знал не понаслышке. Как и про многое другое.

Например, почему началась та война. Справедливости ради, стоило заметить, что причину Катастрофы знает каждый в метро. Только у каждого она своя, единственно верная. Как соберутся «старички», так давай спорить до разрыва аорты: кто виноват?

А ответ простой: вы и виноваты.

Важнее другое: что теперь делать?

Ходит легенда о тигре, который вырвался из зоопарка и забежал в метро. Успел, бродяга. Старики рассказывают, что своими глазами видели полосатого, вбегающего на станцию, прыгающего на пути и исчезающего в туннеле. Одни говорят, что тигр бежал в сторону Невского проспекта, другие – что в сторону Петроградки.

Скорее всего, просто красивая легенда, подумал Иван с сожалением.

Сказка.

Как и рассказы Водяника об Испании, в которой тот побывал как раз перед Катастрофой. Иван слушал профессора и думал: еще одна сказка. Нет больше твоей, Водяник, Испании, нет зеленых парков Барселоны, сухим песком рассыпались замки Гауди (Кто это вообще такой?), гикнулись испанцы.

А у нас разве лучше?

От широких вымерших улиц Петербурга бросает в дрожь, Кронштадт населен призраками военных моряков. От Царского Села с его огромным парком и дворцом вообще остались одни воспоминания.

– Были такие конфеты, батончики, – рассказывал Водяник.

– Чтобы сфотографировать человека, ему говорили не «улыбнись», а «ну-ка, скажи: мои любимые конфеты „кис-кис“. Ну-ка, попробуйте сказать… Видите, сразу улыбка получается. А бегемот… это в анекдоте было… как же там? Дайте вспомнить. Бегемот был большой и сказал: „Мои любимые конфеты – батоончики“. Понятно? То есть, как непонятно?.. Я что-то пропустил? А!, это были его любимые конфеты. Очень вкусные. И он сказал: бато-ончики. Теперь смешно? Нет? Странно.

Иван невесело усмехнулся. Бато-ончики – тоже сказка.

Он оглядел платформу.

А вот это грубый реализм, мертвая станция.

Услышав за спиной низкое глухое рычание, Иван вздрогнул. Медленно повернулся. И замер, забыв дышать.

Перед ним стоял тигр.

Настоящий, как на картинке в детской энциклопедии. Огромный, красивый. И белый. В зеленоватых глазах таял сумеречный отсвет фонаря.

Вот тебе и Испания, подумал Иван.


В первый момент он ничего не понял. Только когда стена начала заваливаться на него, опрокинула, ударила в плечо, сбила в грязную, мутную жижу, брызги полетели в стекло противогаза – только тогда Иван сообразил: происходит что-то неправильное.

Тигр, думал он, лежа на левом боку.

Вода залила окуляр наполовину. Фонарь чудом не погас. Иван видел, как в освещенный конус вошли чьи-то ноги… нет, не ноги.

Иван услышал собственный вдох. Повезло. Еще чуть-чуть, и паника бы его накрыла… Но вода через фильтр, рассчитанный на химические аэрозоли и радиоактивную пыль, не прошла, поэтому вдруг не стало воздуха. И это привело Ивана в чувство.

Он вдруг понял, что это никакая не стена.

На него напали, м-мать.

В груди: бух, бух. А он лежит на полу, в луже, беспомощный, даже автомата не поднять. Блин!

Выплеск адреналина был такой, что сердце стало раза в три больше. Мгновенно обострившимся зрением Иван видел, как движется в луче диода то, что он принял за ноги человека… Не ноги. Щупальца. Бледно-прозрачные, они плавно изгибались, словно были из мягкого стекла.

Иван не понял, как встал. Автомат оказался в руках. Иван не успел ничего подумать, как тот задергался.

Та, та, та. Звук такой, словно вбивают гвозди в железную бочку.

Серия фонтанчиков протянулась наискось по воде, задела прозрачный столб, тот отдернулся, будто обжегся. Иван с усилием довернул автомат левее и ниже – и снова вдавил палец. «Ублюдок» медленно, как во сне, дернулся – раз, два, сосчитал Иван – и отпустил спуск. В тягучем, гипнотическом замедлении он видел, как вырастает один фонтанчик, другой… третья пуля входит в прозрачную тонкую колонну. Пум-м-м, всплеск. Изгибающий прозрачный столб, похожий на шланг от противогаза, взлетает и прячется, раз – и нет его.

Врешь, сволочь.

Иван вскинул автомат, упер приклад в плечо. Вырез прицельной рамки оказался перед глазами. Вдох. Выдох. Теперь он готов был стрелять на поражение.

Обжигающая, точно кислота, кровь пульсировала в венах. Стук сердца отдавался в правом виске…

Бух. Бух.

Бух.

В следующее мгновение щупальце снова высунулось из-за угла. Иван ждал. Биение сердца стало невыносимо громким, почти болезненным. У него осталось полрожка максимум. В первый момент, когда начал стрелять, он даже не считал выстрелы. Идиот.

Если открыть огонь сейчас, тварь – а это, скорее всего, было что-то, что обитало здесь недавно… что-то, пришедшее из моря? – уцелеет, и он только потратит оставшиеся патроны. К рожку изолентой примотан второй, запасной, но чтобы поменять, нужно несколько секунд, которых, вполне возможно, у него не будет.

Что делать?

Иван сместился вправо, держа щупальце на прицеле.

Это то, которое он задел? Или уже другое? Через секунду Иван почувствовал странное давление на лоб, словно тяжесть земли над головой увеличилась. Казалось даже, что свод станции медленно опускается. Ивану захотелось пригнуть голову, лечь на мокрый пол, чтобы не раздавило гигантской тяжестью.

Ах, ты, сволочь. Иван вдруг разозлился, и ощущение исчезло. Психическая, блин, атака. Вспомнилась байка про блокадников, которые вкручивают человеку мозги на расстоянии так, что ты идешь к ним, как кролик в пасть удава. Рассказывал знакомый с Невского, который тоже «диггил», – и ему можно было верить.

Иногда.

Только вот я не кролик, подумал Иван. И не морская свинка.

Он сместился вправо до упора, плечом прислонился к мраморной стене. Щупальце метнулось вдруг в то место, где он стоял до этого. Ага, умный значит. Я тоже умный.

Как же мне тебя достать? Где у тебя голова?

Иван осторожно, стараясь не шуметь, расстегнул ремешок каски. Это была оранжевая, потом перекрашенная в защитный серый цвет, каска метростроевца. Готово. Щупальце тревожно ощупало пол, затем стену, где он до этого находился. Как слепое. Ивана передернуло. Сравнение, елки! Туда, где световое пятно.

Он положил каску на пол. Звяк. Потом присел и чуть довернул ее, чтобы световое пятно падало на основание колонны.

Выпрямился и с автоматом у плеча сделал шаг вправо… еще один. Щупальце продолжало ощупывать колонну, цепляло плитки. Одна вывалилась и разбилась. Кланк!

Щупальце вздрогнуло, но продолжало искать. Иван ждал. Плечо пока не болело, возможно, боль придет позже. Кажется, он все-таки здорово приложился.

Потом тварь, видимо, устала ждать. Из-за поворота, не спеша, выплыло второе щупальце, направилось туда же, куда и первое. Иван сдвинулся еще немного. Сейчас, осталось решиться на последний рывок, добежать до угла, заглянуть…

И ничего не увидеть.

Потому что свет сейчас в распоряжении щупальцев.

Каска. А батарейкам там работать от силы минут пять., десять. Диод не так жрет батарейки, как лампа накаливания, но даже он уже тускнеет.

Значит, ждать.


Наступление на Приморскую началось с полгода назад. До того это была обычная жилая станция, хотя и пограничная – из-за туннеля, прорытого по направлению к берегу Залива, к искусственной насыпи, где собирались строить еще одну станцию метро. Но туннель сделать – сделали, почти целиком, а вот станцию даже не начинали. И вскоре после Катастрофы из тупика начала поступать морская вода, не слишком чистая, с рентгенами. Ее становилось все больше. Уровень радиации хоть и повысился, но до опасных значений не дошел.

А вот с остальным…

Сначала из туннеля появились водоросли.

Затем – твари. Их отстреливали. Пока они тупо лезли на свет, это была не проблема. Потом тварей стало больше. И вода прибывала. Это было хуже всего. И настал момент, когда Приморскую пришлось оставить. Хотя приморцы и цеплялись за свою станцию до последнего.

Но что поделаешь?

Море после Катастрофы вообще загадка. Весь Мировой океан – одна охрененно большая загадка. Что там, в этом бульоне жизни, сварилось?

Вот эта прозрачная гнида, например.

Иван продолжал медленно сдвигаться к краю платформы, держа щупальца на прицеле. Судя по их длине – несколько метров, обладатель конечностей должен быть вполне приличного размера.

«Как все-таки он поймал меня с тигром, – подумал Иван. – Рассказал сказку на ночь.

А может, не кальмар этот виноват, а тот мох?» Иван вспомнил резкий, мозолистый, слегка сладковатый запах.

Словил галлюны, как от дури? Принял слабые светящиеся отметки на концах щупальцев за глаза тигра. Так?

Черт его знает.

«Может быть, – подумал Иван, – я зря явился сюда один. Диггить в одиночку не ходят. Но я ведь пришел сюда не добычу искать, а одну вещь.

Только если найду, вещь будет золотая».

По-хорошему, надо бы отсюда валить. Если бы Иван был с напарником, дал бы уже задний ход, потому что это правильно. Беречь людей, не рисковать зря.

Но сейчас он один. И ему нужно попасть в ту комнату и найти ту вещь.

Завтра будет поздно.

Думаем, Иван, думаем.

Щупальца между тем расходились.

Одно из них, ощупывая колонну, добралось до разорванного по шву старого мешка с песком. Раз. Схватило и подняло его. Иван только моргнул, как быстро это произошло.

Песок с треском высыпался в воду. Щупальце отдернулось, но тут же вернулось. Грязная мешковина упала в лужу.

Другое щупальце вдруг развернулось и поползло к каске.

Иван смотрел на слабеющий луч фонаря. Жаль. Видимо, придется переходить на запаску. Карбидная лампа. Не зря же он таскает с собой несколько килограммов сухого карбида…

Иван вдруг замер. Действительно!

Он опустился на пол, на одно колено. Автомат за спину. Достал из сумки лампу.

Вообще, это простая штука. Миниатюрная горелка, отражатель, кремень и колесо для поджига, пластиковый бачок с двумя отделениями – верхнее для воды, нижнее для карбида. Все очень просто.

Из отделения для воды жидкость поступает самотеком через трубочку и капает в отделение для карбида. Карбид шипит и выделяет ацетиленовый газ, который через трубку поступает в горелку. Поджигаем, ставим лампу в специальный зажим на каске, и готово. А без каски нельзя.

Потому что ацетилен может взрываться.


Иван открыл сумку, сунул руку.

Нащупал полиэтиленовый пакет с карбидом, вытянул. Увесистый, одной рукой держать неудобно. На три часа работы карбидки надо примерно граммов триста-четыреста. Плюс НЗ на несколько дней, итого с собой у него семь кило карбида. Тяжелая штука. Обычно Иван использовал карбидку как основной источник света, но в этот раз думал сэкономить, обойтись диодом – батарейки можно купить, можно найти на поверхности. В конце концов, их даже делают на Техноложке – хоть и плохие.

А вот с карбидом сложнее.

Химическую промышленность даже Техноложке возродить не под силу, увы.

Иван вытянул пакет, кое-как развязал узел. Сначала пальцы срывались, чертовы перчатки.

Но потом все же справился. Так, дальше просто.

Заправляем лампу. Иван насыпал карбида (от влажных перчаток тот сдавленно фыркал и плевался) в бачок лампы, отрегулировал подачу воды. Тихое, но яростное шипение. Началось.

Он щелкнул зажигалкой. Язычок пламени. Вдруг ацетилен разгорелся так ярко, что Иван неволей отшатнулся. Черт.

Быстрый взгляд на щупальца. Теплый и яркий свет заставил их замереть на месте, потом они снова начали двигаться.

Ну, теперь в темпе.

Держа лампу в одной руке, пакет с карбидом – в другой, Иван перебежал к краю платформы. Пригнулся. Полупрозрачные щупальца выходили из-за угла примерно в метре над его головой.

Бламц, вжик.

Иван обернулся.

Щупальце добралось до каски с диодом и теперь волочило ее по гранитному полу. Каска скрежетала. Посмей только сломать, сволочь.

Держа лампу в левой руке, Иван лег на платформу и высунулся из-за угла.

В первый момент он даже решил, что это опять галлюцинация. Нечто похожее Иван видел в последнюю вылазку с Косолапым на поверхность, когда они специально вышли к морю, чтобы посмотреть – что там.

А на берегу лежали останки прозрачной твари.

Тогда они прошли по набережной совсем немного, в воду зайти так никто и не рискнул. Кроме Косолапого, но тот всегда был безбашенным.

И везучим. Диггер выбрался из черных волн, набегающих на гранит. Позади него гавань резали плавники; вдалеке, у дамбы, в темной воде, разбрызгивая светящиеся брызги, билось что-то огромное.

То ли кого-то ели, то ли с кем-то совокуплялись. Иван вспомнил ослепительно белую, словно прорезавшую полумесяцем темноту, улыбку Косолапого. Везунчик.

А на обратном пути оказалось, что Косолапый свое везение исчерпал.

Иван смотрел на вытянутое, метра два с половиной, обтекаемое, как у подводной лодки, тело. Сквозь прозрачную кожу были видны внутренности: зеленоватые жабры, бледно-розовый нервный узел (мозг?), желтоватое сплетение кишок. Такая выставка-разделка. Волна омерзения нахлынула на Ивана. Целлофановый пакет с требухой… Из пластиковой твари тянулись десятки тонких щупалец, которые непрерывно шевелились. Словно кто-то заварил кипятком большую (очень большую!) тарелку лапши, а потом выплеснул содержимое в лужу…

Дядя Евпат рассказывал: в океане на большой глубине, где нет света, живут прозрачные рыбы.

Но за каким чертом сюда, в метро, занесло эту глубоководную тварь?

Мыто тут понятно зачем, а этим что надо?! Нашли себе Ноев ковчег, сволочи.

Огромные розовые глаза по обе стороны головы смотрели невозмутимо. Как Ивану показалось, даже с иронией.

Когда на тварь упал свет карбидки, ту словно ошпарили. Все зашевелилось. Щупальца взвились вверх и в стороны, ища обидчика.

Тварь лежала в мутной воде, возвышаясь на половину корпуса. Иван подумал: вот, черт. И, размахнувшись, швырнул пакет с карбидом поближе к твари. Тот в полете раскрылся, карбид полетел в воду – плюх, пш-ш-ш, забулькало, зашипело, словно это гигантский бульон. Повалил пар, закрывая тварь от взгляда Ивана.

Иван подался назад.

Если ацетилена соберется достаточно, то даже искры хватит, чтобы все вспыхнуло.

Или даже взорвалось.

Но хватит ли для этого карбида? К черту! Иван перекатился в сторону, уклоняясь от щупальца. Сзади шипело и булькало. Сейчас? Нет, еще чуть-чуть.

Иван вскочил, держа карбидку в руке. Бросился к каске – перескочил по пути через щупальце, подхватил каску. Блин. И раз! Он прыгнул к колонне, поскользнулся. Да что ж такое… Успел выставить колено и устоял, не выронил лампу. Коленная чашечка выстрелила болью. Иван повернулся туда, откуда валил густой ацетиленовый пар-дым.

В следующее мгновение его схватили за плечо.

М-мать.

Ощущение такое, словно мышцы проткнули раскаленным прутом. Иван рванулся, лязгнуло – автомат упал на пол.

Щупальце сократилось и ударило Ивана спиной об колонну. Потом начало неторопливо вжимать в мрамор.

Иван посмотрел на свою руку с лампой, потом на щупальце.

– Мои любимые конфеты, – сказал он щупальцу. – Слышишь? Бато-ончики.

Иван отклонился назад, высвободил руку и рывком, падая всем весом вперед, на колени, бросил карбидку в пасть туннеля. Н-на!

Щупальце перехватило его поперек груди, сжало.

В голове словно вспыхнул разряд, черная волна удушья поднялась от груди. Разбитая Приморская перед глазами покачнулась. Врешь, не возьмешь. Звуки отдалились.

В гудящей, пульсирующей тишине Иван видел, как летит лампа – красиво, плавно, по пологой дуге.

И как она начинает падать туда, на пути. Иван прикрыл глаза. Вот и все.

Вспышка.

В следующее мгновение в лицо Ивана плеснули кипятком.


Когда он открыл глаза, все было кончено. В воздухе висел дым. В ушах звенело. В груди была такая боль, словно по ней прошлись кувалдой.

Иван опустил голову. Оторванное щупальце продолжало изгибаться у его ног. Тьфу ты, зараза живучая!

Он стянул противогаз с лица, судорожно вдохнул. Вонь Приморской ударила в нос с такой силой, словно врезали кулаком.

На языке был привкус горелой резины. Иван поморщился, сплюнул. Ощупал себя. Руки-ноги целы, остальное тоже… хм, на месте. Горело лицо и в висках глухо стучало.

Иван огляделся.

Фонарь на каске все еще работает. Значит, пара минут в запасе у него есть. Иван перешагнул через щупальце, быстро, чтобы не вдохнуть угарного газа, наклонился и вынул из лужи каску. Рядом нашел свой автомат. Выпрямился, вдохнул. Надел каску. Открыл затвор «ублюдка», вынул патрон из ствола, слил воду. Считай, автомат нужно чистить заново, а патроны сушить. Хорошо, калаш штука неприхотливая – стрелять и так можно. Иван на всякий случай заменил магазин. Передернул затвор и поставил автомат на предохранитель.

Эта лапша с кальмарами стоила ему карбидки. И диод вот-вот сдохнет.

Быстрее.

Иван заглянул за угол.

Опаленный потолок, почерневшие мраморные плитки, выгоревший мох. Вода слегка парит. От прозрачной гниды осталось вареное обугленное месиво – еще бы, температура вспышки за тысячу градусов. Ацетиленовой горелкой металл можно резать. Иван не стал останавливаться, чтобы не терять время. Быстро прошел по краю платформы. Справа в стене – заржавевшая дверь с надписью «В 2-ПIIА». Иван поднял автомат и потянул дверь на себя… Вж-ж-жиг – унылый скрип ржавого железа.

Чисто.

Иван перешагнул через порог. Раньше здесь была комната отдыха персонала станции, потом ее приспособили под комендантскую. В глубине, боком к стене, стоял перекошенный от сырости канцелярский стол с конторкой. Пачка старых журналов, покрытых плесенью.

В другое время Иван рассмотрел бы их внимательнее, но времени нет. Луч фонаря двинулся дальше. На стене табличка «МЕСТО ДЛЯ КУРЕНИЯ». Дальше! Серые шкафы вдоль стены… стеллаж…

Вот он, тот ящик – металлический, скорее всего, для средств ГО. Обшарпанный зеленый металл. Иван попробовал открыть – не поддается, приржавело; прикладом сбил защелку, заглянул…

Все-таки он не ошибся.

Наконец-то. Иван опустил руку в ящик и вынул то, что там находилось. Потом долгие десять секунд смотрел на находку, забыв про догорающий диод.

Она была прекрасна.

Глава 2 Подарок

Когда до блокпоста Василеостровской осталось всего ничего, метров пятьдесят, батарейки сдохли окончательно.

Перед глазами мерцали яркие пятна. Шагая в полной темноте, Иван ориентировался на желтый огонек дежурного освещения станции. Сапоги плюхали по мелкой воде, шаги отдавались эхом.

Заметили его поздно, хотя он и не скрывался. Заснули они там, что ли?

– Стой, хто идет! – и сразу врубили прожектор.

В следующее мгновение Иван пригнулся, прикрывая глаза локтем и чертыхаясь сквозь зубы. Сдурели совсем?! Раскаленный до хруста стекла, прожекторный белый луч, казалось, вскрывал тело консервным ножом.

– Свои! – крикнул Иван.

Он загривком почувствовал, как повернулся в его сторону пулемет, закрепленный на тяжелом, сваренном из труб, станке; как металлически лязгнул затвор, вставая на боевой взвод.

Луч уничтожал. Иван прикрыл глаза и повернулся к прожектору спиной, но безжалостный свет, казалось, пронизывал тело насквозь.

Сквозь одежду, кожу, мышечные волокна, кровяные тельца и кости добирался до глаз. Под веками пылало и горело.

– Зараз стрельну! – крикнули от пулемета. Голос надорванный, почти на истерике. Такой «сейчас сорвусь» голос. Опять Ефиминюк дежурит, понял Иван. Блин.

– Отставить! – Иван перешел на спокойный командирский тон. – Пароль! Слышите? Пароль: свадьба!

Пауза.

За это мгновение Иван, покрывшийся холодным потом, десять раз успел решить, что Ефиминюк его все-таки пристрелит. «Самое время. Везет мне, как… Просил же, – подумал Иван в сердцах, – не ставить психов в дозоры». «Людей не хватает, Иван, сам понимаешь… – так, кажется, говорил Постышев? – Некем дыры затыкать». «Угу. Если меня этот идиот накроет очередью, людей у нас будет хватать капитально. Все дыры закроем – моими окровавленными ошметками.

Пулемет НСВ 12.7 миллиметров, такие на армейских блокпостах стояли. Оттуда в общем-то и сняли его. Пуля со стальным сердечником любую кость перешибает за милую душу».

– Пароль: свадьба! – крикнул Иван еще раз, уже не надеясь, что его услышат.

Молчание.

– А хто идет? – спросили оттуда наконец.

– Жених идет! – ответил Иван.

Еще заминка. Потом негромкое «клац!». Пулемет сняли с боевого взвода.

– Иван, ты, чи шо?

Иван хотел выматериться в голос, но сил уже не было, да и злобы тоже. Ответил просто:

– Я.

– Тю!

– сказали с блокпоста.

Вот тебе и тю.

– Выруби свою лампочку, я тут ослепну сейчас!

Вымазанный в желтой глинистой грязи с головы до ног, Иван дотопал до блокпоста и оглядел вытянувшегося Ефиминюка.

– Кто старший дозора? Почему один?

– Та это… – сказал Ефиминюк. – Я это…

– Кто старший? – повысил голос Иван.

Ефиминюк замялся, начал прятать глаза.

– Сазонов старший, – признался, наконец. – Ты уж звиняй, командир, за пулемет. Та я ж не со зла. А Сазонов, он здесь был… Тильки его позвалы на полминуты.

Так. Сазонов, значит.

– Кто позвал?!

– резко спросил Иван.

– Та я що, крайний? Не знаю.

– Распоясались, – сказал Иван. – Ничего, я с вами разберусь.

Он отодвинул Ефиминюка в сторону, перелез через мешки с песком. Пошел к свету.

Василеостровская – станция закрытого типа, поэтому на ночь все двери запирались, кроме двух: одна вела на левый путь, другая – на правый. Иногда выставляли дозор и на служебную платформу, которая находилась дальше в сторону Приморской, но не всегда. Это когда в Заливе начинался «сезон цветения» и всякая дрянь лезла из туннеля, только успевай нажимать на спуск.

«Сегодня же обычный дозор, контролирующий туннель, облажался. Сазонов – ты же битый волчара, ты-то как умудрился?

Расслабились, блин».

Это называется Феномен Бо – на жаргоне диггеров. Когда косяк допускает тот, от кого этого никак не ожидаешь. От такого не застрахуешься.


Василеостровская никогда не относилась к очень красивым станциям, например, та же Площадь Восстания, где высокий свод, тяжелые бронзовые светильники, колонны с лепниной и роскошная, «сталинская» отделка зала. «Васька», как называли станцию фамильярные соседи с Адмиралтейской и Невского, была станцией аскетичной и суровой, готовой выдержать голод, холод, атаку тварей и спермотоксикоз защитников. Чисто питерская станция-крепость.

Иван поднялся на платформу через единственную открытую дверь. Остальные на ночь закрывались – во избежание. Еще на подходе к станции он услышал гул вентиляции.

Это гудели фильтры, нагнетавшие воздух с поверхности. Василеостровская давно утратила центральное освещение (таких станций в метро осталось то ли три, то ли вообще одна), но системы фильтрации воздуха и насосы откачки грунтовых вод здесь все еще работали. Стоило это будь здоров. «Мазуты» с Техноложки дорого берут за свои услуги.

А куда деваться?

Зато туннели почти сухие. И есть чем дышать даже на закрытой на ночь станции.

Неяркий свет дежурных лампочек с непривычки заставил Ивана зажмуриться. Теперь, куда бы он ни посмотрел, всюду скакали цветные пятна.

На станции была ночь.

Основные светильники, которые питались от дизель-генератора, стоящего в отдельной дизельной, в это время выключались. Работали лишь лампочки дежурного освещения, запитанные от аккумуляторов – китайские елочные гирлянды, протянутые над дверными проемами. Поэтому ночью станция становилась уютней. Хорошее время.

Кашель, храп взрослых, сонное дыхание малышни, – и красные, синие, желтые мелкие лампочки.

Иван прошел по узкому проходу между палатками, закрывавшими большую часть станции. Это была центральная улица Василеостровской, ее Невский проспект, существовавший только ночью. Днем палатки убирали, сворачивали, чтобы освободить место для работы, а по выходным и праздникам: для развлечений. В южном торце станции, за железной решеткой, возвышались видимые даже отсюда ряды клеток – мясная ферма.

Иногда оттуда доносился резкий звериный запах.

В отдельной палатке спали дети, начиная с четырех лет. Детский сад.

Иван шел мимо вылинявших, залатанных палаток, слышал дыхание, кашель, хрипы, иногда кто-то начинал бормотать во сне, потом поворачивался на бок. Старая добрая Василеостровская.

Завтра освободят всю платформу и поставят столы. Завтра станция будет гулять. И осталось до этого – Иван повернулся и посмотрел на станционные часы, висевшие над выходом к эскалаторам… Желтые цифры переключились на четыре двадцать три. Еще три часа.

Долго он провозился. Иван шагал, и иногда ему мерещилось, что он проваливается вглубь серого гранитного пола. Он поднимал голову и просыпался.

Спать.

Но для начала следует сдать снаряжение и умыться.

– Где ты был?

– Катя, заведующая снаряжением и медчастью Василеостровской, сузила глаза.

– Хороший вопрос. А что, не видно? – поинтересовался Иван, расстегивая «аладдин». Костюм химической и радиационной защиты Л-1 штука ценная, без нее в некоторых местах не сделаешь и шагу. Особенно, если тебе хоть немного дорого то, что у тебя ниже пояса.

– Еще бы не видеть. Весь перепачкался, хуже гнильщика.

Иван закончил с «аладдином», бросил его в металлический бак для санобработки. Стянул и туда же положил изгвазданные резиновые сапоги. Теперь портянки.

Иван размотал их и отшатнулся. Ну и запах. Распаренные ноги на воздухе блаженно ныли, словно не могли надышаться. Иван бросил портянки в бак и поскорее закрыл его крышкой. Все.

– Где же тебя носило? – спросила Катя, пропуская его вперед. Не выспавшаяся и раздраженная, она была еще красивее. Точнее, красивой она становилась всегда, когда злилась.

– А ты как думаешь?

Теперь сдать снаряжение под роспись. Часть вещей – личное имущество Ивана, остальное являлось собственностью общины. Он начал стягивать тонкий свитер через голову, охнул, схватился за правый бок. Чертова фигня! Иван скривился, застыл от боли. Похоже, все-таки ребра. Катя тут же бросилась на помощь, помогла снять свитер. «Женщины, – подумал Иван.

– Вы так предсказуемы…

Все бы вам котят спасать. Или тигров».

– Ты с кем подрался? – спросила Катя, бесцеремонно ткнула пальцем в грудь, прямо в кровоподтек. Блин. Иван застонал сквозь зубы.

– Что, болит? – спросила Катя с плохо скрытым садизмом в голосе.

– Нет.

– А так?

От следующего тычка Иван согнулся, воздух застрял где-то меж лопаток. Он замычал, помотал головой.

– Ага, – сказала Катя. – Хорошо. Будем лечить, – она вернулась с тазиком и марлей.

Иван выпрямился, открыл рот. Катя уперла руки в бока, вскинула голову:

– Если ты сейчас скажешь это свое идиотское «бато-ончики», я тебя по башке двину… вот этим тазиком, понял?!

Когда с обработкой ран и ссадин было покончено, Катя ушла выплеснуть таз.

Потом вернулась и принесла Ивану воды напиться. Он единым махом осушил граненый стакан, сразу еще один – стало лучше. Катя уже не выглядела такой злой. Пока Иван умывался, она достала из мешка чистую смену одежды. Положила ее на койку рядом с Иваном, выпрямилась, спросила небрежно, словно невзначай:

– Значит, завтра?

– Ты красивая, – сказал Иван. Катя посмотрела на него. – И очень умная. И у нас действительно могло что-то получиться.

– Но не получилось, – Катя выдохнула легко. – Обними меня напоследок, Одиссей.

Иван покачал головой:

– Не могу.

Прости.

– Почему?

Он дотронулся до ее волос, отвел темную прядь с лица. Улыбнулся одними глазами.

– Я почти женат. Наверное, это глупо, как думаешь? – Он взял ее за подбородок и поднял ей голову. Посмотрел в глаза. – Это глупо?

– Нет, – сказала Катя. – Ты, сукин ты сын. Ты счастливчик. Ты должен в ногах у нее валяться и Бога благодарить за нее, придурок чертов! Понял?!

– Да.

В темноте за стеной они слышали храп. Фонарики над входом переключились на другой свет – таймер сработал. Теперь палатка была залита красным светом – словно наполнена кровью.

– Ты моя царица Савская. Моя Юдифь.

– Льстец, – сказала Катя. – Ты хорошо изучил Библию, я смотрю, – Катя отвернулась, начала перебирать инструменты. Взяла эластичный бинт.

– Подними руку.

– Я хорошо запоминаю истории про женщин.

Катя улыбнулась против воли. Закончила перематывать его ребра, закрепила узел. Снова загремела бачком с инструментами. В палатке установилась странная, напряженная тишина.

– А она? – спросила Катя наконец.

– Что она?

Катя остановилась и посмотрела на него:

– Кто она тебе? По Библии.

– Моя будущая жена, – ответил Иван просто.

Катя то ли всхлипнула, то ли подавилась – Иван толком не понял. Она отошла на секунду и вернулась с баночкой.

Желтая застывшая мазь.

– Повезло тебе, придурку. Ну-ка, подними голову!

Он поднял голову. Увидел в Катиных зрачках белый силуэт убегающего в туннель тигра… Моргнул. Показалось. Катя наклонилась и начала мазать ему лоб вонючей холодной мазью. От ее дыхания было щекотно и смешно.

В следующее мгновение Катины губы оказались совсем близко.

– Иван, смотри, что я добыл!

Пашка ворвался в палатку. Замер. Иван с Катей отпрянули друг от друга. Пашка прошел между ними, с грохотом поставил бочонок на стол, повернулся.

Неловкая пауза. Пашка оглядел обоих и сказал:

– Что у тебя с рожей?

– Стучать надо, вообще-то! – сердито сказала Катя. – Павел, блин, Лександрыч.

Пашка только отмахнулся.

Иван поднял руку и потрогал лоб. Болит. Странно, вроде маской противогаза было закрыто, а поди ж ты.

– Обжегся.

– Че, серьезно? – Пашка смотрел на него с каким-то странным выражением на лице – Иван никак не мог сообразить с каким. – И как это вышло?

Рассказывать целиком было долго.

– Ну… как-как. Карбидка рванула, – сказал Иван чистую правду. – Вот и обожгло.

– Да ну?!

– Пашка притворно всплеснул руками. – А-афигеть можно. Ты с ней что, целовался, что ли? С карбидкой?

– Пашка! – прошипела Катя.

– А что Пашка? – изобразил тот недоумение. Иван давно заметил, что эти двое терпеть друг друга не могут – еще с той поры, когда он с Катей закрутил роман. Интересно, что когда он познакомился с Таней, Пашка почему-то успокоился… Вообще-то знал Иван ее давно, но как-то все внимания не обращал. Идиот. А тогда, после нелепой смерти Косолапого…

К черту.

Иван встал, потрогал эластичный бинт, перетягивающий ребра. Бинт был желтый, старый, не раз стираный.

Общество, блин, вторичного потребления! Так назвал это профессор Водяник? Еще он рассказывал: раньше, в средние века, при монастырских больницах хранились бинты со следами старой крови и гноя, застиранные чуть ли не до дыр. Ими, мол, еще святой Фома или кто-то там лечил раненых. К язвам прикладывал. М-да. А выбросить нельзя, потому что руки святого касались, бинты теперь исцеляют лучше…

Водяник говорил, что святость все-таки передается хуже, чем микробы.

А то мы бы все уже в метро с нимбами ходили.

Иван встал с койки, прошел к большому зеркалу с выщербленными краями, что стояло на столе. Оглядел себя. Синяк на груди действительно замечательный. И красная полоса на лбу тоже ничего. Иван повернул голову – вправо, влево. Как раз для завтрашней церемонии.

Диалог за его спиной перешел в прямую схватку.

– Паша, к твоему сведению, – говорил Пашка язвительно, – с карбидками не целуется.

Потому что у него – что?

– Что? – спрашивала Катя, злясь.

– Диод! Честный диггерский диод. А не какая-нибудь карбидка-потаскушка!

Катя замерла. Лицо бледное и чудовищно красивое. Медуза Горгона, дубль два.

– Па-ша, – сказал Иван раздельно. – Выйди, пожалуйста.

– Я что…

– Выйди.

Когда Пашка вышел, Иван вернулся к койке. Не стесняясь наготы (перед Катей? смешно), быстро сбросил штаны, что надевал под химзу, натянул чистые. Сунул руки в рукава рубашки, начал застегивать пуговицы. Посмотрел на упрямый затылок Кати, опять загремевшей своими банками-склянками. Красивая шея. Закончив с пуговицами, Иван встал. От усталости в голове тонко звенело. Такой легкий оттенок поддатости, словно махнул грамм пятьдесят спирта.

– Готов?

– спросила Катя, не оглядываясь.

– Да, – сказал Иван. Подошел к ней. – Не обижайся на Пашку.

– Не буду. Он прав. Я шлюха.

– Пашка дурак, – сказал Иван. – У него все – или черное, или белое.

– У меня тоже. Дала, не дала, что ли?!

Она повернулась к Ивану, вцепилась в край стола – даже пальцы побелели.

– Не так, – Иван поднял руку, дотронулся до Катиной щеки, провел вниз. Почувствовал, как она дрожит. – Ты хорошая. Пашка тоже хороший, только дурак.

– Почему я такая невезучая, а? – Она смотрела на него снизу вверх, словно действительно ждала, что Иван ответит.

Иван вздохнул: «Не умею я утешать».

– Брось, – сказал он. – Ну… хватит. Твоя судьба где-то рядом, Пенелопа.

Я уверен.

Она хмыкнула сквозь слезы:

– Придурок ты, Одиссей. Бабья погибель. Это я сразу поняла, как только ты на станции появился.

К черту правила! Иван протянул руку, обнял Катю за талию, притянул к себе. Прижал крепко, чувствуя какую-то опустошающую нежность. Это все равно остается – сколько бы времени не прошло.

– Все. Будет. Хорошо.

– Красивый ты, – сказала Катя развязно.

Рекземин (оригинал) в Петрозаводске

– А Таня твоя молодец. Другие все суетились, а она себе королевой. Молодец. Так и надо. Вот ты и попался, – она вдруг сбросила эту манеру. – Смотри. Будешь Таньке изменять – я тебе сама яйца отрежу. Вот этими самыми ножницами. Понял, Одиссей?

– Понял, – сказал Иван. Прижал ее и держал крепко, чувствуя, как уходит из Катиного тела дрожь. Ее груди уперлись ему в солнечное. Иван выдохнул. Женщины. Голова слегка кружилась – от усталости, наверно. Красный свет казался чересчур резким.

«Все, пора на боковую. Только…»

– Знаешь, зачем я ходил… – начал Иван.

Тут в палатку вошел Пашка.

Не глядя на них, угрюмо прошествовал к столу, поднял бочонок с пивом, буркнул: «Звиняйте, забыл». И вышел в дверь мимо остолбеневших бывших любовников.

–, пи…ц, – сказал Иван, глядя вслед исчезнувшему за порогом другу.

Катя посмотрела на него, на его растерянное лицо и вдруг начала хохотать.

Иван вышел из медчасти, забрав только сумку и автомат. Все остальное снаряжение осталось там – для санобработки. Иван поморщился. От сумки ощутимо воняло жженой резиной. Сейчас бы раздобыть воды, умыться, почистить автомат и спать. Впрочем, лучше бы сразу спать. В глазах резь, словно от пригоршни песка. Тяжесть в голове стала чугунной и звенящей, как крышка канализационного люка.

Впрочем, еще одно дело.

– Пашка!

– начал Иван и осекся. Рядом с палаткой уже никого не было. Обиделся, наверное.


– …в некотором роде это ответ на знаменитое высказывание Достоевского: широк русский человек, широк! Я бы сузил.

Иван остановился, услышав знакомый голос.

Выглянул из-за угла палатки. Возле искусственной елки, увешанной самодельными игрушками и даже парой настоящих стеклянных шаров, сидела компания полуночников. Дежурную гирлянду на елке не выключали – цветные диоды энергии жрали минимум, а света для ночной смены вполне хватало. И посидеть, покурить и почитать. И даже перекусить, если придется.

– Вот что получается. Мы сузили свой мир, – говорил пожилой грузный человек с черной растрепанной бородой. – До этого жалкого метро, до живых – пока еще! – станций.

А ведь это конец, дорогие мои. На поверхности нам жизни нет и, боюсь, больше не будет. Так называемые «диггеры» – самая у нас опасная профессия после…

– После электрика, – подсказали из темноты.

– Совершенно верно, – сказал Водяник. – После электрика.

У профессора бессонница, поэтому Иван не удивился, застав его здесь – у елки было что-то вроде клуба, куда приходили все, кому не спалось. Бывает такое – подопрет человека. И надо бы спать, а душа неспокойна. Один выпивает тайком, другой ходит к елке, песни орет и байки слушает.

Впрочем, пообщаться с Водяником в любом случае стоило. Ходила шутка, что, столкнувшись с профессором по пути в туалет, можно ненароком получить среднее техническое образование.

А еще ходила шутка, что анекдот, рассказанный Водяником, вполне тянет на небольшую атомную войну. По разрушительным и необратимым последствиям.

Профессор не умел рассказывать анекдоты, хотя почему-то очень любил это делать.

– Расскажите про Саддама, Григорий Михайлович! – попросил кто-то, Иван не рассмотрел кто. Про Саддама Великого Иван слышал. Впрочем, про него все слышали.

В самом начале, когда все случилось и гермозатворы закрылись, люди впали в оцепенение. Как кролики в лучах фар. А потом кролики начали умирать – выяснилось, что отпереть гермозатворы нельзя, автоматика выставлена на определенный срок.

Тридцать дней. То есть Большой П все-таки настал. Радиации на поверхности столько, что можно жарить курицу-гриль, прогуливаясь с ней под мышкой.

Вот тут людей и накрыло.

Дядя Евпат рассказывал, что прямо у них на глазах один большой начальник – он сидел в плаще и шляпе, держа в руках портфель – дорогой, из коричневой кожи, – этот большой начальник сидел-сидел молча, а потом достал из портфеля пистолет, сунул в рот и нажал спуск. Кровь, мозги – в разные стороны. А люди вокруг сидят плотно, народу много набилось, не сдвинуться. Всех вокруг забрызгало.

– И люди как начнут смеяться, – рассказывал дядя Евпат.

– Я такого жуткого смеха в жизни не слышал. Представь, сидит мужик без половины башки, даже упасть ему некуда, а они ржут. Истерика, что ты хочешь. Вот такая комедия положений…

– Самое странное, – рассказывал Евпат дальше. – Я много смертей повидал, но эту запомнил почему-то. Помню, он спокойный был. Не нервничал, не дергался, только на часы смотрел. Как автомат. Посмотрит сначала на часы, потом туда, где дверь «гермы» – и дальше сидит. Я вот все думаю – чего он ждал-то?

Что это окажется учебная тревога?

– Если так, он был не единственный, – сказал Евпат. – Я тоже надеялся, что это учебная тревога.

Когда прошли тридцать дней, началась депрессия и паника. Все степени, что бывают, когда пациенту объявляют смертельный диагноз, и начинается по списку: сначала отрицание, затем поиск выхода, раздражение, гнев, дальше слезы и принятие неизбежного конца.

Вручную открыли аварийный выход, отправили наверх двух добровольцев. Они не вернулись. Отправили пятерых. Один вернулся и доложил: наверху ад. Счетчики зашкаливают. И помер – лучевая. Поднесли к телу дозиметр – тот орет как резаный. И тогда началась стадия гнева, раздражения и слез.

Хаос начался.

– …хаос начался. И в этот момент на сцене появляется Саддам, – сказал Водяник. – Великим его потом прозвали, а до Катастрофы он был то ли сантехником, то ли прорабом на стройке… гонял таджиков, м-да… то ли вообще отставным армейским капитаном – история о том умалчивает. Несомненно другое: бывший капитан взял в свои руки метро – и крепко взял, не шелохнешься… Когда он приказал вновь закрыть затворы, приказ был выполнен…


Ба-даммм.

Ноги подогнулись.

Иван вдруг понял, что если не пойдет к себе, то заснет прямо здесь, на голом полу.

– В «Монополию» играть будешь? – услышал Иван за тканевой стеной палатки громкий шепот. – Чур, я выбираю!

– Тихо вы, придурки. Фонарь у кого?

В большой палатке для подростков, где они ночевали все вместе, ночь явно тоже была нескучная. Им вроде положено без задних ног? Иван покачал головой. Самый здоровый и крепкий сон у меня был как раз в этом возрасте. А еще я мог двое-трое суток подряд не спать. И быть в отличной форме.

Попробуй сейчас такое.

Вот, ночь только на ногах, а голова уже чугунная. Вырубает на ходу.

Иван пошел было к южному торцу станции, но вдруг услышал:

– Стоять! Пароль!

Мгновенная оторопь. Иван резко повернулся, приседая. Схватился за автомат…

– Спокойно, – сказал Пашка, улыбаясь нагло, как танк. – Свои.

Бух, сердце. Бух.

– Пашка, это уже ни в какие ворота! – Иван опустил калаш, выпрямился. От прилива адреналина болело в груди, дышать стало трудно. – Блин.

– Ну и видок у тебя, – Пашка улыбался, сидя на полу. Бочонок с пивом стоял рядом с его ногой – хороший, кстати, бочонок, примечательный. Иван присмотрелся. Белый глиняный, литров на пять-шесть. С вылинявшей наклейкой, но еще можно разобрать надпись и рисунок. «Кёльш, – прочитал Иван. – Немецкое. И где Пашка его раздобыл?

Двадцать лет выдержки – для вина и то много, а для пива так вообще».

– Какой?

–, такой… жениховский, – сказал Пашка. – А я тебя искал, между прочим. Целый вечер по станции мотался, спрашивал – никто тебя не видел. Сазон тоже говорит, что не видел. А ты вон где был.

Иван помолчал.

– Я на Приморскую ходил, – сказал наконец.

– Да ну? – Пашка мотнул упрямой головой. – Че, серьезно? – внимательно посмотрел на Ивана. Пауза. – Ты за подарком мотался, что ли? Во дает., не тяни, показывай.

Нашел?

«Кое-что нашел, – подумал Иван. – И подарок тоже».

– Нашел-нашел. Завтра увидишь. Нечего тут.

– Сволочь! – Пашка вскочил. – Я для него… А он! – вспомнив, что сделал «он», Пашка снова помрачнел. – Да-а. Ты когда определишься, кто тебе нужен?

– Я уже определился, – сказал Иван.

– Я видел.

Иван дернул щекой:

– Пашка, давай без этого. Мне и так фигово… – сказал он и спохватился. – А… черт…

– Понятно, – протянул Пашка. – Эх ты. Будь я на твоем месте, я бы твою Таню на руках носил… Вот скажи: зачем тебе эта Катька? У тебя все на мази, нет, ты все рвешься испортить. Че, совсем дурак?!

– Что-то, я смотрю, тебя эта тема сильно трогает.

Пашка выпрямился.

– Да, сильно.

Смотри, обменяешь ты цинк патронов на банку протухшей тушенки.

– Па-ша.

– Что Паша?! – Пашка взорвался. – Думаешь, приятно видеть, как твой лучший друг себе жизнь портит?!

– У нас с Катей ничего нет.

– Точно. Я прямо в упор видел, как у вас там ничего нет!

– Это было прощание. – Иван помедлил. – В общем, не бери в голову.

Пашка несколько мгновений рассматривал друга в упор, потом вздохнул.

– Подарок-то покажешь? – спросил наконец.

Иван усмехнулся. Открыл сумку, сунул руку и вытащил то, зачем лазил на Приморскую. Пашка осторожно принял находку из рук в руки.

– Ух, ни фига себе. И не высохло ведь?

– Ага, – сказал Иван, – бывает же.

Как тебе?

Пашка еще повертел, потом сказал:

– А-хренеть. Я тебе серьезно говорю. Это а-хренеть. Держи, а то разобью еще, ты меня знаешь.

На ладони у Ивана оказался стеклянный шарик. Выпуклый стеклянный мир, наполненный прозрачным глицерином. В нем на заснеженной поляне стоял домик с красной крышей и с трубой, вокруг дома – маленькие елочки и забор. Иван потряс игрушку. Бульк. И там пошел самый настоящий, белый, пушистый снег.

Снежинки медленно падали на крышу домика, на елки, на белую равнину вокруг.

– Думаешь, ей понравится? – Иван посмотрел на Пашку, сидевшего с лицом задумчивым, как с сильнейшего перепоя.

– Что?

– Пашка вздрогнул, оторвался от шарика. – Дурак ты, дружище, ты уж извини. Это а-ахрененный подарок.


Металлическая решетка с железными буквами «ВАСИЛЕОСТРОВСКАЯ» отделяла жилую часть платформы от хозяйственной. Анодированный металл тускло блестел. Иван толкнул дверь, кивнул охраннику, долговязому, лет шестнадцати, парню:

– Как дела, Миш?

– Отлично, командир. – На поясе у Кузнецова была потертая кобура с «Макаровым». Пистолет достался Мише по наследству от отца: тот служил в линейном отделе милиции, когда все случилось. – Да ты проходи.

Вообще-то Кузнецову он был никакой не «командир». Парнишка – из станционной дружины, а Иван командует разведчиками… Менты – это каста.

Как и Ивановы – диггеры. А каста тем и отличается, что туговата на вход и на выход.

Но поправлять парня Иван не стал. У каждого должна быть мечта.

– Таня здесь?

– Не знаю, командир, – почему-то смутился Кузнецов. – Я только заступил…

Иван кивнул: ладно.

Мясная ферма.

Ряды клеток уходили под потолок станции. Деревянные, металлические коробки, затянутые ржавой сеткой-рабицей. В воздухе стоял душный сырой запах грызунов, несвежих опилок и старого дерьма. Иван прошел между рядами, оглядываясь и приветствуя знакомых заключенных. В постоянном хрупаньи, шебуршении, посвистывании и чавканьи было что-то стихийное. «Мы жрем, а жизнь идет. Не представляю, как это – быть морской свинкой, – подумал Иван. – В этих клетках места почти нет, живут в тесноте, едят и гадят.

Мрак».

Сидя в отдельной клетке, сделанной из белой пластиковой коробки с красной надписью «Quartz grill», на Ивана смотрел откормленный, пятнисто-белый морской свин. Иван достал припасенный пучок водорослей и сунул в ячейку решетки.

– Привет, Борис. Как сам?

Свин перестал хрупать и посмотрел на Ивана. «Блин, еще ты на мою голову», – читалось в маленьких выпуклых глазах. Свин был однолюб и пофигист.

Свин любил только Таню и пофигистически жрал все, что принесут остальные.

Типичный представитель мужского рода.

– Таня, – позвал Иван. – Ты здесь?

Голос тонул в хрупанье и шебуршении морских свинок. Иван прошел между рядами, вышел к рабочей выгородке. Здесь стоял стол, на нем Таня заполняла планы и графики, вносила в учетную книгу привесы и надои – или как они называются?

Рядом были составлены мешки с кормом: высушенная трава, водоросли, обрезки ботвы, остатки еды и прочее, что лихие грызуны могли взять на зуб. А могли они многое.

Дальше, за фанерной стенкой, начиналась Фазенда, всегда залитая светом ламп дневного света – теплицы, дачное хозяйство Василеостровской. Оттуда шел влажный, земляной запах и вились мошки, вечные спутники земледелия. За стенкой начиналась владения Трындычихи, там росли морковь, капуста, картошка, лук, щавель и даже салат-латук. И одно лимонное дерево – предмет зависти соседей с Адмиралтейской.

Пищевые ресурсы.

Очень удобно – отходы грызунов на удобрения, отходы растений (и сами растения) морсвинам на прокорм.

А морсвинов понятно куда – на сковородку и в котел.

Раньше пробовали приспособить туннели для расширения Фазенды, но не смогли справиться с проблемой крыс – пищевые, блин, террористы.

Даже железо грызут. Да и с электричеством оказалась проблема – не хватало, ресурс генератора не тот.

Так что в вентиляционном туннеле теперь выращивали шампиньоны и черные грибы. Они темноту любят. Грибные грядки рядами нависали в темноте – жутковатое место, если честно. Вешенки, шампиньоны, даже японский гриб шиитаке. Вкусные, конечно, но Ивану там было не по себе.

– Только представь – грибница, – говорил дядя Евпат. – Это же готовый коллективный разум. Она может на много сотен метров простираться, эта грибница, связывать тысячи и тысячи грибов в единое целое.

И знаешь, что самое жуткое?

– Что?

– Мы ни хрена не знаем, о чем они думают.

Дядя Евпат. Воспоминания. Кусочки черно-белой мозаики.

«Старею, – опять подумал Иван. – Да, отличное время я выбрал, чтобы остепениться. Завести семью. Хорошая жена, хорошая станция, хорошая работа – Постышев прочит его в станционные полковники, если не врут. Что еще нужно человеку, чтобы достойно встретить старость? Н-да».

– Таня, ты где? – Иван вышел в тамбур между фермой и Фазендой.

На длинном столе (составлены несколько старых стульев, на них поло жена широкая доска) стояли старые весы, металлические тарелки блестели от вытертости.

Чугунные гирьки выстроились в ряд. Здесь Таня и ее напарница взвешивали морсвинок, вели учет. Рядом стул. На нем мирно дремала пожилая женщина, седые волосы связаны в пучок. На скрип дерева она вздрогнула, обернулась…

– Иван! Фу ты, чуть сердце не выскочило…

– Доброй ночи, Марь-Сергеевна. Простите, что разбудил. А где Таня?

Марь-Сергеевна держала руку на груди, точно боялась, что сердце вырвется и убежит.

– Не знаю, Вань, – она покачала головой. – О-хо-хо… В палатке, этой… Где дом невесты, наверное. Ты только туда не ходи, – вспомнила Марь-Сергеевна и засуетилась. – Видеть невесту в свадебном платье – к несчастью.

– Не пойду, – сказал Иван.

– Так она и спать должна уже.

Ты-то чего не спишь? Да, – вспомнила она. – Она же тебя искала… и еще друг твой заходил… высокий такой…

– Ага, – сказал Иван. – Сазонов? Я слышал. Ладно, пойду лягу.

– Иди, а то ты бледный совсем. Стой… – Марь-Сергеевна прищурилась. – Что у тебя с лицом?..

На Василеостровской (впрочем, как и на многих других станциях) ритуалам, оставшимся со времен до Катастрофы, придавали особое значение. А уж свадебный ритуал – это целая наука. Священная корова Василеостровской общины.

Иван еще раз прошвырнулся по станции, но Тани не встретил. Неужели действительно спит? Делать нечего, он вернулся в свою палатку. Снял с плеча автомат, убрал сумку в изголовье лежака. Так, время – на наручных часах полчетвертого утра. Спать хотелось неимоверно. Но сначала – оружие.

Иван чуть не застонал. За оружием положено следить, даже если это безотказный советский калаш. Это как чистка зубов. То есть зубы что – потерял и живешь дальше, а без оружия ты покойник.

Так, масло. Тряпки. Шомпол. Поехали!

Он заканчивал чистку фактически в бреду. Иногда просыпался в какой-то момент и не мог сообразить, что именно делает. Запихав шомполом тряпку в дуло (зачем?!), Иван понял, что так не пойдет. Аккуратно разложил детали на тумбочке – утром, все утром – и упал, не раздеваясь. Зарылся лицом в подушку. Кайф. Спать-спать-спать. Перевернулся на спину…

Над него смотрела Таня. Иван улыбнулся: «Отличный сон. Вот теперь действительно все хорошо».

– Ты где лоб обжег, оболтус? – спросила она.

– Ерунда, до свадьбы заживет, – ответил Иван автоматически.

И только потом вспомнил.

–, – сказал он. – Смешно вышло.

– Вот-вот, до свадьбы, – сказала Таня. – Ты еще не забыл? Нет? Странно. Кстати, – она мгновенно переключилась. – Ты уже померил костюм?

Блин, точно. Иван даже проснулся на мгновение.

– Конечно, – соврал он.

Про костюм он все-таки умудрился забыть. Ночь еще та выдалась, тут вообще все забудешь. «Ладно, утром успею, – решил Иван. – Поставлю будильник на пораньше. Поспать хотя бы два часа, иначе вообще смерть.

А завтра целый день гулять. Церемония.

Вот бы, – подумал Иван, – проснуться, а все уже кончилось. Терпеть не могу эти ритуалы. Одно дело – гулять на чужой свадьбе, совсем другое – на своей. Это почище вылазки на поверхность.

А вспомнить хотя бы, как они тогда с Косолапым тащили дизель?

Это же сдохнуть можно, как тащили…»

– Ты спала сегодня? – спросил Иван.

– Конечно. – Сама безмятежность.

– Угу. Врунишка.

– Мне надо идти, еще кучу дел надо сделать…

– Вот-вот, – сказал Иван. – Иди к своему Борису.

– Он хороший! – сказала Таня. – Почему ты его не любишь?

«У всех свои недостатки, – подумал Иван. – Я сжигаю карбидом тварей и целую бывших, Таня балует раскормленного грызуна».

– У нас с ним вооруженный нейтралитет. Мы тебя друг к дружке ревнуем.

– Ваня, он кормовое животное!

– Нас жрут, а жизнь идет, – согласился Иван, закинул руки за голову. Угу.

Черта с два она позволит съесть своего любимчика. От усталости голова кружилась. И палатка вокруг тоже кружилась. Но приятно.

– Я с тобой посижу минутку, – сказала Таня. Присела на край койки, коснулась его теплым бедром.

– Ладно, посиди минутку, – согласился Иван милостиво. Не открывая глаз, вытянул руку и положил Тане между ног. Тепло и уютно. Впервые за столько времени к нему вернулось спокойствие. «Я там, где и должен находиться», – подумал Иван. Зевнул так, что испугал бы крокодила. – Я не против.

– Нахал!

– Я тигра видел, – сказал Иван сквозь сон. Хотел еще что-то добавить, но уже не мог, плыл сквозь призрачные слои, проваливался сквозь подушку и пол вниз, и в сторону, и опять вниз. И это было правильно.

– Спи, – велела Таня.

– Завтра трудный день…


Иван открывает глаза. В палатке темно. Он встает – на нем почему-то камуфляж и ботинки. Иван выходит из палатки и останавливается. Где я?

Платформа с рядами витых черных колонн. На стенах барельефы. На стене название станции на букву «А», но Иван никак не может его прочитать. Но главное он понимает.

Станция – другая, не Василеостровская. И здесь никого нет. Совсем никого. Пусто.

Иван идет по платформе.

У платформы стоит состав.

В одном из вагонов виден свет. Иван идет туда. Стекла выбиты, ржавые рейки обрамляют оконные проемы.

По некоторым признакам можно угадать прежний цвет вагона – он синий. Сиденья раньше были обтянуты коричневой искусственной кожей. По белесым закопченным стенам вагона пляшут тени от свечей – здесь сквозняки. Ветер, пришедший из туннелей, продувает вагон насквозь, перебирает редкие волосы на высохшем лбу мумии. Карстовые провалы глазниц. Древний пергамент, обтягивающий костяк – ее кожа. Бриллиантовая сережка в ухе – напоминает о прошлом.

На коленях у большой мумии – маленькая. Свернулась клубочком, кисти скрючены. Когда человек умирает, сухожилия высыхают и укорачиваются. Именно поэтому у большой мумии и у маленькой мумии – одинаковые вывернутые кисти. Словно они плывут по-собачьи. Еще у них одинаковые натянутые улыбки.

Это тоже сухожилия. И смерть.

Большая мумия держит на острых коленях спящую маленькую.

В руке у большой мумии – толстая зажженная свеча. Пламя подергивается от сквозняка. Пальцы в потеках парафина.

Вокруг первой мумии и маленькой мумии – десятки таких же мумий. Все сиденья заняты.

Рядом с каждой большой – по одной, иногда двум маленьким.

У каждой из больших мумий в руке – по свече. Пахнет тлением и горелым парафином.

Вагон горящих свечей.

Иван заходит внутрь и останавливается.

Вагон материнской любви.

Говорят, по инструкции о бомбоубежищах, женщин с детьми до двенадцати лет запускали заранее, еще до объявления сигнала «Атомная тревога».

Они имели право оставаться на самой станции или в поезде, стоящем у платформы. И они остались. Все. У Ивана комок в горле. Потом он видит то, чего не замечал раньше. Сквозь кожу мумий кое-где пробиваются серо-голубые побеги. Это похоже на проросшую картошку. Иван протягивает руку…

– Не трогай, – говорит голос.

Иван поворачивает голову. Перед ним стоит высокий старик. Глаза у старика мерцают зеленоватым огнем, как у давешнего тигра.

– Другая экосистема, – говорит старик. Смотрит на Ивана; глаза его начинают оплывать, точно свечи, стекают по щекам парафиновыми дорожками. – Понимаешь? По… – Лицо старика вздрагивает и проваливается куда-то внутрь…

– Меркулов!

Его трясли за плечо.

Иван открыл глаза, чувствуя невероятный, чудовищный испуг. Проспал.

– Проспал?! – Он вскинулся. В голове застрял мокрый тяжелый кирпич. По ощущениям, он вообще спал не больше минуты. Ивана затрясло. – Где? Что случилось? Свадьба?! Что?!

Резкость не возвращалась. Иван видел над собой только размытый темный силуэт – и не мог сообразить, где находится и что от него хотят. Сердце билось болезненно и часто.

– Меркулов, тебя к коменданту! – сказал темный. – Срочно!

Василеостровская была освещена только дежурными лампочками. Деревянно шагая вслед за проводником, Иван пытался понять, сколько сейчас времени. Много он спал? Опять ночь уже, что ли? Как на многих станциях, где сохранилось подобие порядка, на Василеостровской искусственно поддерживали разбиение суток на день и ночь.

Днем работали лампы дневного света, их гудением заполнялась тишина, ночью переходили на дежурное, от аккумуляторов. Иван поморгал, пытаясь избавиться от тумана в глазах. Черта с два. Так плохо ему давно не было.

Держаться, сукин сын. И проснись, наконец.

В каморке, отведенной коменданту и его семье, горела карбидная лампа – в полсвечи – освещая крупные ладони коменданта, лежащие на деревянном столе.

– Не сидится тебе на одном месте, – сказал Постышев.

– Да.

– Я тебя просил – одному не ходить?

Просил?

Иван кивнул.

– И что? – Постышев смотрел на него исподлобья умными, пронзительными, как рев пожарной сирены, глазами и ждал ответа. Голова у него была крупная, с редким желтоватым волосом.

– А я пошел, – сказал Иван.

– Зачем хоть? Что я твоей Тане скажу, если что с тобой случится? А?

Иван дернул щекой, но промолчал. Смотрел прямо, не мигая.

– Зачем ходил, не скажешь? Ответил бы хоть раз, что ли.

– Это приказ?

– Черт с тобой, – сказал Постышев. – Не хочешь, не отвечай. Ты человек взрослый, командир, жених и все такое. Ты хоть в курсе, что пока ты там развлекался, у нас ЧП приключилось?

– Да.

Света нет.

– Света? – Постышев присвистнул. Встал. – Пойдем. Я тебе покажу, чего у нас теперь нет.

Глава 3 Война

Как это случилось, Иван не помнил. Из расколотых, выбитых ударом ноги, как стекла в заброшенном составе, детских воспоминаний единое целое не выстраивалось никак. Зоопарк, помнил Иван. Иногда он закрывал глаза и видел выжженное, как на старой фотографии, светлое небо, черные контуры листьев, наклонные росчерки чугунной решетки. Кажется, это было лето и было солнце. Рядом будка с надписью «САХАРНАЯ ВАТА» – от нее идет сладкий горячий запах. Кажется, он тогда уже умел читать… впрочем, может, и нет. Иван не помнил.

Зато помнил, как беззвучно то ли идет, то ли бежит. Если опустить голову – мелькают ноги в сандалиях. Если поднять: все сверкает, поет, щебечет и все огромное – такое огромное, что не обхватить руками. И взглядом тоже не охватить. А потом он видит женщину. Почему-то это воспоминание самое отчетливое.

Мама.

И снова бег. Асфальт, растрескавшийся, он видит черные змеящиеся трещины, качается под ногами. Иван – тот еще Иван – бежит к маме. На ней длинная темная юбка, белая блузка… или платье? Она протягивает руки, нагибается, чтобы поймать его в объятия. А он бежит, раскинув руки, и земля начинает крениться.

И никак не добежать по этой наклонной, переломанной земле до мамы.

Мир продолжает заваливаться на бок и на ступени за маминой спиной, на здание с веселым бегемотом на стене и на решетку, на низкое строение кафе наваливается гигантская тень.

Наступает, поглощая все. Иван бежит, бежит из последних сил, потому что если успеть и добежать до маминых рук, ничего страшного не случится.

Ничего не случится.

А земля продолжает заваливаться. Вой сирены разматывается жестяной витой пружиной, взлетает в небо. «Атомная тревога!» – яростно грохочет громкоговоритель. «Всем спуститься в бомбоубежище. Станции метро открыты только на вход. Повторяю… только на вход». От этой разматывающейся жесткой пружины лица корежит, сминает, как фольгу. И они бегут с мамой. В потоке таких же людей со смятыми лицами.

«Тринадцать минут до закрытия гермодверей», – звучит голос.

«Двенадцать минут…»


– Пойдем, я тебе покажу, чего у нас теперь нет, – Постышев встает.

Дизельная – отдельная комната, с выводом выхлопных газов наружу через систему труб.

У дверей стояли двое: один – с калашом, другой – с самодельным дробовиком. Иван опять пожалел, что не купил тогда двустволку. Сделал бы обрез в конце-то концов…

Обрез – хорошая вещь. Быстрее всего у оружия изнашивается ствол, а его вручную не сделаешь, нужен специальный станок и знающий оружейник. Поэтому тут свои хитрости. Если аккуратно отпилить стволы охотничьего ружья, будет отличное оружие ближнего боя. К тому же останется два запасных ствола нужного калибра.

Пока вылазки на поверхность давали возможность пополнять запасы патронов, но скоро эту возможность перекроют. Разве что разграбить какой-нибудь армейский склад… Заманчивая мысль, кстати.

Иван покачал голо вой. Где бы его еще взять, этот склад…

Самое интересное, что личные волыны были только у Ивановых бойцов, а также у станционной дружины, остальное оружие хранилось под замком у коменданта. На случай вторжения.

А тут – сразу два человека с оружием, причем те, кому в обычное время его и видеть не положено.

– Где Сазонов? – спросил Иван у коменданта.

– Ушел в погоню…

– В погоню?

Иван помотал головой. Похоже, со сна он еще плохо соображает. От недосыпа стучали зубы и колени подрагивали. Зараза. Иван едва сдерживал себя, чтобы не прислониться к стене для лучшей опоры. Или вообще лечь на пол и закрыть глаза.

Вокруг все было искаженное, подергивающееся, в призрачной обостренной дымке, когда слабый свет кажется слишком ярким, а выцветшие цвета – кричащими. В груди болело. Глаза резало.

«Много от меня сейчас толку, – поморщился Иван. – Погоди, не о том думаешь».

– Что за погоня? – повторил он.

Постышев дернул головой – не сейчас. Шагнул в дизельную мимо охранников.

Иван последовал за ним.

– Видишь теперь? – сказал Постышев, не оборачиваясь. Иван посмотрел в широкую, усталую спину коменданта – надо же, а пиджак у него совсем расползся, куда жена смотрит. Потом огляделся. Они были в дизельной – отдельной комнате, выкрашенной некогда в отвратительно зеленый цвет, как обычно бывают окрашены служебные помещения. Потолок, изначально белый, сейчас желтовато-серый от старости, в черных полосах гари.

Металлические и пластиковые баки с соляркой у стены.

Из потолка выходила заржавевшая, закопченная труба, через несколько загибов спускающаяся вниз, к дизель-генератору. Через нее выпускали выхлопные газы. Еще одна труба – для забора воздуха с поверхности.

Неопрятные связки кабелей. Распределительный щит распахнут, пучки проводов в изоленте торчат, будто волосы из носа.

На стене самодельная надпись «Место для курения», на фанерной табличке зачеркнуто и дописано почерком Постышева «Поймаю, убью!» и подпись «комендант». Точно под надписью на полу стояла банка с окурками. Иван пригляделся: трупов рядом с банкой не обнаружилось.

Пока никого не поймал, видимо.

Дальше Иван увидел стол с конторкой, на нем зеленую толстенную папку технических инструкций на все случаи жизни; рядом стул.

Второй стул почему-то лежал на полу.

Постышев сдвинулся с линии Иванова взгляда, подошел к стулу.

Наклонился, поднял его и сел – лицом к центру комнаты.

За минуту до этого Иван думал, что просто широкая спина коменданта заслоняет все. М-мать. Как быстро исчезают иллюзии. Иван помолчал, повернулся к Постышеву.

– Ну? – спросил комендант.

– В какую сторону они ушли? Сазонов с ребятами? Давно? – если Сазонов преследует похитителей, стоит ему помочь. – Так, стоп! Надо позвонить на Адмиралтейскую… Пусть перекроют туннели.

– Пробовал уже, – сказал Постышев, почесал подбородок, посмотрел на Ивана снизу вверх.

Комендант постарел лет на двадцать сразу. С усилием усмехнулся. – Связи нет.

– Ни с кем?

– Ни с кем.

Плохо дело. Только сейчас, глядя на остатки креплений, Иван начал осознавать, насколько все фигово в этой жизни.

– Черт, – сказал он. – И зачем только этим уродам понадобился наш генератор?

* * *

Не бывает немотивированных решений.

Бывают скрытые желания, которые наконец себя проявили.

– Куда дальше, командир? – Егор Гладышев смотрел вопросительно. Ищуще. Конечно, пока не так, как на Ивана – Иван, Иванядзе, Фигадзе, но уже видны первые ростки святой веры в старшего, знающего все и вся, которые позже дадут обильные всходы.

Сазонов выдержал паузу. Этому он тоже научился у Ивана.

Дай подчиненному увидеть, как ты принимаешь решения.

Дай ему осознать, насколько это непросто.

Пусть он проследит весь путь мысли на твоем лице и поймет, что сам на это не способен…

Потому что это правда.

Большинство людей не могут принимать самостоятельные решения, они боятся первобытной силы, заложенной в «делаю, как считаю нужным». Хочу и делаю. Люди боятся ошибки, опасаются сделать хуже, чем уже есть. Это слабость, инфантилизм.

Того хуже – глупость! Способность принимать решения и потери, ними связанные, формировать, лепить мир под себя – качества лидера.

– В левый, – сказал Сазонов.

Сначала нужно придумать, очертить, фактически вылепить, как из глины, голыми руками – человека, которым ты хочешь стать. А потом настоящего себя, из плоти и крови, втиснуть в задуманный образ. Где надо – подрезать, где надо – подложить вату. Очень просто. Это называется не самовоспитание – нет, к монтерам красивости! Это называется – намечтать себя. Хочешь, чтобы люди воспринимали тебя как сильного человека, веди себя как сильный человек.

Не притворяйся.

Люди прекрасно чувствуют фальшь, но если намечтать себя сильного, никто не заметит подмены.

– В левый, – повторил Сазонов.

– А если они поперлись по другому туннелю?

– Гладыш почесал затылок под каской. – Чо тогда?

– Тогда мы лажанулись, – ответил Сазонов. «Чертов засранец, вечно бы ему спорить».

– Ага, – сказал Гладыш. Потом до диггера дошло. Открылся рот, некрасивый, с гнилыми пеньками. – И… чо делать?

– Желаешь выбрать самостоятельно? – вкрадчиво спросил Сазонов. Этот прием он позаимствовал не у Ивана, а у главы службы безопасности Адмиралтейской – Якова Орлова. Прошлая встреча была… скажем так, запоминающейся. – Почему нет? Выбирай.

Гладыш закрыл рот. Буркнул что-то, потом с надеждой посмотрел на Сазонова:

– Левый, значит?

Сазонов пожал плечами.

– А я разве не так сказал?

– Понял, – Гладыш кивнул. Шумно отхаркнулся, вытер небритую рожу рукавом и пошел вперед, в темноту, рассекая лучом фонаря сумрак туннеля.

* * *

Иван прислонился лбом к перегородке.

Прикрыл глаза. Ощущение надвигающейся катастрофы – гигантской, клацающей, в холодном полированном металле и старой меди – стало сильнее. Он почти слышал гул и скрежет ее разболтанных, несмазанных механизмов. «Не о том думаешь, – одернул себя Иван, – думай в другую сторону. Думай – велел он себе. Как и кто это сделал.

И для начала – зачем?

Украли самое ценное, что было на Василеостровской. Украли ее сокровище, ее солнце. Дизель-генератор освещал станцию днем, заряжал аккумуляторы на ночь… И сейчас – на остатках батарей – дежурное освещение пока горит. И будет гореть, чтобы не вызывать панику.

Но паника все равно начнется.

Шила в мешке не утаишь. Свидетелями последней агонии Василеостровской станут умирающие от недостатка света морковь, капуста и прочие овощи. Считая, половина рациона накрылась, а это почти все витамины. Цинга. Голод.

Катастрофа.

Теперь понятно, куда исчез Сазонов. Вернее, непонятно. Где он теперь? Если погоня была удачной, то где дизель?

Мой автомат разобран», – вспомнил Иван некстати.

Вокруг диггера кипела работа. Люди входили и выходили, изображая бурную деятельность. Забегали как тараканы.

– Смотрите! – сказали сзади.

– Что там? Что?

В дизельную набились станционные менты.

Каста, блин. Развели суету сует… Работнички. «Проколы системы охраны!» «Черт! Надо же!» Голоса сливались в невнятный угрожающий гул. Иван стоял у стены, локоть слегка отставил, чтобы не задеть поврежденные ребра. В левом боку медленно пульсировала боль.

Конечно, это не его дело. Люди Ивана – это разведчики, диггеры, ориентированные на заброску в зону врага (будь то чужая станция, или разрушенный город наверху), им порядок наводить не с руки. И выяснять, кто прокололся с охраной дизельной (и станции, получается, тоже) – не их забота.

– Смотрите! – повторили сзади. Иван, все еще погруженный в свои думы, обернулся. В углу комнаты стоял мент. Заметив, что Иван смотрит, он присел на корточки и откинул брезент.

Даже отсюда было видно, что на полу перед ним рисунок. Иван встал и на невыспавшихся, больных ногах прошел через комнату. Увидел рисунок и озадачился.

– Командир! – окликнули его.

Иван кивнул, глядя на знак. Чтобы это значило?

– У вас тоже народное творчество? – спросил он.

– Как? – Кузнецов опешил. – Н-нет. У нас вообще-то человека убили.

Иван медленно повернулся, посмотрел на Кузнецова:

– Шутишь?

* * *

Человек лежал на голом полу, безвольно откинув голову. На лице застыло знакомое Ивану выражение «я що, крайний?», такое же он наблюдал на этом лице несколько часов назад. В виске Ефиминюка было аккуратное точечное отверстие.

Один-единственный потек крови…

– Пришли его сменить, а тут такое, – дружинник махнул рукой. – Эх, люди…

Иван присел и посмотрел внимательно. Из виска Ефиминюка (не ста вить психов в дозоры!) торчала едва заметная при таком свете металлическая полоска.

– Чем это его?

Масло Стоп-Актив — эффективная помощь при грибке или обман?

Натуральное многокомпонентное средство от грибка ногтей Стоп-Актив может быть использовано для лечения и профилактики микоза. Правильное применение продукта и прохождение полного курса терапии не только избавляет от неприятных симптомов, но и устраняет саму причину грибкового заболевания.

Уникальное по своему составу масло Стоп-Актив против грибка ногтей поможет и тем людям, которые страдают от повышенной потливости ног и неприятного запаха от стоп.

Уже после первых терапевтических манипуляций пациенты отмечают снижение выраженности зуда и шелушения тканей. Перечисленные эффекты достигаются за счет комплексного воздействия состава на возбудителей микозов. В отличие от большинства противогрибковых препаратов, натуральное масло глубоко проникает в ткани и действует в их текстуре, а не только на поверхности.

Реальные отзывы про Стоп-Актив

Если почитать реальные отзывы потребителей и специалистов о применении препарата Стоп-Актив от грибка, можно найти противоположные мнения.

Чтобы разобраться, в чьих словах больше смысла, и понять, развод или правда — заявленная эффективность средства, надо ознакомиться с его составом. Ни один из аналогов продукта не славится столь внушительным перечнем полезных компонентов. Многие из них обладают доказанной эффективностью в борьбе с грибком стоп и ногтей.

Вот что говорят о натуральном масле профильные врачи и простые потребители:

Грибком я заразилась во время посещения бассейна, после чего в течение 2 лет безуспешно боролась с проблемой. Я перепробовала все препараты, которые могла найти в аптеках, но они только на время убирали симптомы. На одном из форумов прочитала про Стоп-Актив. Несмотря на приличную цену, рискнула купить масло и только после его использования поняла, что такое реальный эффект от лечения!

Теперь только время от времени прохожу профилактические курсы.

Ольга, 42 года. Москва

О масле от грибка Стоп-Актив услышал от знакомого специалиста. Ознакомился с составом продукта и решил, что продукт действительно должен работать. Начал рекомендовать средство своим пациентам для лечения грибка ногтя. В 9 случаях из 10 масло давало результат лучший, чем в случае с другими гелями, мазями и растворами.

Дмитрий., врач-дерматолог, стаж — 8 лет

Что касается отрицательных отзывов людей, то они обычно появляются в результате некорректного использования состава или применения поддельного продукта.

Негативных последствий от лечения не будет, если приобретать масло только у официального поставщика через сайт и строго придерживаться прилагаемых рекомендаций.

Инструкция по применению Стоп-Актив

В инструкции по применению лекарства Стоп-Актив содержится вся необходимая информация. Отклоняться от изложенных рекомендаций категорически запрещено. Важно понимать, что многокомпонентное масло содержит ряд агрессивных компонентов, которые при злоупотреблении лечением могут спровоцировать негативные последствия.

Борьба с грибком с помощью натурального средства проводится по такой схеме:

  1. Нужно изучить состав изделия на предмет наличия в нем аллергенов.

    Если таковые имеются, от терапии лучше отказаться. Надо учесть противопоказания к применению продукции, чтобы не спровоцировать ненужных реакций.

  2. Для усиления эффекта лечения рекомендуется сделать ножную ванночку, которая размягчит кожу и ногти. После этого проблемные участки высушить, мертвые ткани по возможности удалить.
  3. На пораженную часть кожи или ноготь нанести пару капель противогрибкового масла и аккуратно распределить массирующими движениями. Подождать, пока состав впитается и можно возвращаться к привычным делам.

Если терапия проводится с профилактическими целями, то эту манипуляцию выполняют каждый день перед сном в течение недели. Утром ноги мыть не нужно! Отзывы говорят, что масса не доставляет никакого дискомфорта.

В случае лечения имеющегося микоза препарат наносят утром и вечером. Курс применения продукта — 1 месяц.

Противопоказания

Единственным противопоказанием к применению препарата Стоп-Актив является аллергия на компоненты в составе продукта. При повышенной чувствительности организма перед началом терапии следует провести кожную пробу. Если в течение 20 минут после нанесения массы на эпидермис не появилось никаких тревожных признаков, масло можно смело использовать. С особой осторожностью препарат применяется при лечении грибка у беременных, это возможно лишь после согласования с врачом.

Ингредиенты в составе масла и их свойства

На 100 % натуральный отечественный препарат эффективно борется с грибком за счет комплексного подхода к проблеме.

Его компоненты снижают активность большинства возбудителей путем угнетения процессов их жизнедеятельности. Одновременно с этим запускаются реакции восстановления пораженных тканей. После применения средства кожа и ногти очищаются от всего лишнего и восстанавливаются в нужном виде.

В оригинальный состав лечебного масла должны входить такие вещества:

  • Масла: падуба, уснеи, лапачо, прострела, полыни, чистотела, зверобоя, мелиссы, ромашки, гвоздики и другие. Их действие направлено против активности возбудителей. В комплексе данные ингредиенты борются с распространением инфекции, приглушают боль и зуд, не допускают нагноения тканей.
  • Растительные концентраты. Также противостоят паразитам и при этом приглушают воспалительный процесс.

    Они запускают регенерацию клеточных колоний, способствуют обновлению тканей.

  • Деготь. Ликвидирует грибковые поражения кожи, обеспечивает быстрое заживление трещин и открытых ранок.
  • Прополис. Эффективно борется с отечностью, воспалением и гнойниками.
  • Бетулин. Вещество, получаемое из вытяжки березовой коры. Обеспечивает запуск обменных процессов, что ускоряет восстановление тканей.
  • Дополнительные компоненты. Экстракт половых желез бобра повышает проводимость тканей.

    Мумие-асиль снижает интенсивность выделения пота. Вытяжка из эфирных масел — фарнезол — питает ткани и восстанавливает их текстуру.

За счет такого сочетания составляющих противогрибковый продукт способен помогать как при начальных стадиях заболеваний, так и при запущенных случаях микозов. Отсутствие в перечне ингредиентов Стоп-Актива консервантов, красителей, отдушек и другой химии делает массу более безопасной для организма, чем аптечные кремы и гели.

Показания к применению продукта и его преимущества

Препарат для борьбы с грибковыми поражениями тканей рекомендуется начать применять как можно раньше, при появлении первых же признаков проблемы.

По отзывам пациентов и специалистов нанесение состава отлично сказывается на состоянии ногтей и кожи ног даже в случае отсутствия патологии. Но перед началом профилактического или лечебного курса лучше все же посоветоваться с дерматологом по поводу целесообразности подхода.

Натуральное средство было создано, чтобы помогать при таких состояниях:

  • изменение формы ногтевой пластины или ее разрушение;
  • изменение цвета ногтя или ее расслаивание в результате жизнедеятельности грибка;
  • появление трещин на пятках и стопах, сильное шелушение кожи;
  • зуд и жжение кожи, участков вокруг ногтевой пластины;
  • натуральное масло избавляет от неприятного запаха от ног лучше, чем популярные сегодня химические охлаждающие гели;
  • состав можно применять для борьбы против волдырей на коже, локальных уплотнений, чувства онемения и покалывания в конце дня.

Клинические исследования препарата Стоп-Актив показали его эффективность в 90 % случаев профильного лечения.

Человек, который регулярно использует продукт в целях профилактики, может рассчитывать на стопроцентный результат.

Видео: Эффективный препарат от грибка ногтей Стоп-Актив

Command design basics for UWP apps

  • 5 minutes to read
  • Contributors

In a Universal Windows Platform (UWP) app, command elements are interactive UI elements that enable users to perform actions, such as sending an email, deleting an item, or submitting a form.

This article describes common command elements, the interactions they support, and the command surfaces for hosting them.

Above, see examples of command elements in the Maps app.

Provide the right type of interactions

When designing a command interface, the most important decision is choosing what users should be able to do.

To plan the right type of interactions, focus on your app - consider the user experiences you want to enable, and what steps users will need to take. Once you decide what you want users to accomplish, then you can provide them the tools to do so.

Some interactions you might want to provide your app include:

  • Sending or submiting information
  • Selecting settings and choices
  • Searching and filtering content
  • Opening, saving, and deleting files
  • Editing or creating content

Use the right command element for the interaction

Using the right elements to enable command interactions can make the difference between an intuitive, easy-to-use app and a difficult, confusing app.

The Universal Windows Platform (UWP) provides a large set of command elements that you can use in your app. Here's a list of some of the most common controls and a summary of the interactions they can enable.

Buttons
Button Triggers an immediate action. Examples include sending an email, submitting form data, or confirming an action in a dialog.
Lists
drop-down list, list box, list view and grid view Presents items in a interactive list or a grid. Usually used for many options or display items.
Selection controls
check box, radio button, toggle switch Lets users choose from a few options, such as when completing a survey or configuring app settings.
Date and time pickers
calendar date picker, calendar view, date picker, time picker Enables users to view and modify date and time info, such as when creating an event or setting an alarm.
Predictive text entry
Auto-suggest box Provides suggestions as users type, such as when entering data or performing queries.

For a complete list, see Controls and UI elements

Place commands on the right surface

You can place command elements on a number of surfaces in your app, including the app canvas or special command containers, such as command bars, menus, dialogs, and flyouts.

Note that, whenever possible, you should allow users to manipulate content directly rather than use commands that act on the content.

For example, allow users to rearrange lists by dragging and dropping list items, rather than using up and down command buttons.

Otherwise, if users can't manipulate content directly, then place command elements on a command surface in your app:

App canvas (content area)

If a command is constantly needed for users to complete core scenarios, put it on the canvas. Because you can put commands near (or on) the objects they affect, putting commands on the canvas makes them easy and obvious to use.

However, choose the commands you put on the canvas carefully. Too many commands on the app canvas take up valuable screen space and can overwhelm the user.

If the command won't be frequently used, consider putting it in another command surface.

An autosuggest box on the Maps app canvas.
Command bar

Command bars help organize commands and make them easy to access. Command bars can be placed at the top of the screen, at the bottom of the screen, or at both the top and bottom of the screen. A command bar at the top of the Maps app.
Menus and context menus

Sometimes it is more efficient to group multiple commands into a command menu to save space. Menus and context menus display a list of commands or options when the user requests them.

Context menus can provide shortcuts to commonly-used actions and provide access to secondary commands that are only relevant in certain contexts, such as clipboard or custom commands.

Context menus are usually prompted by a user right-clicking.

A context menu appears when users right-click in the Maps app.

Provide feedback for interactions

Feedback communicates the results of commands and allows users to understand what they've done, and what they can do next. Ideally, feedback should be integrated naturally in your UI, so users don't have to be interrupted, or take additional action unless absolutely necessary.

Here are some ways to provide feedback in your app.

Command bar

The content area of the command bar is an intuative place to communicate status to users if they'd like to see feedback.

Flyout

A lightweight contextual popup that can be dismissed by tapping or clicking somewhere outside the flyout.

Dialog controls

Dialogs are modal UI overlays that provide contextual app information. In most cases, dialogs block interactions with the app window until being explicitly dismissed, and often request some kind of action from the user.

Dialogs can be disruptive and should only be used in certain situations. For more info, see the (#when-to-confirm-or-undo-actions) section.

Tip

Be careful of how much your app uses confirmation dialogs; they can be very helpful when the user makes a mistake, but they are a hindrance whenever the user is trying to perform an action intentionally.

When to confirm or undo actions

No matter how well-designed the user interface is and no matter how careful the user is, at some point, all users will perform an action they wish they hadn't.

Your app can help in these situations by requiring the user to confirm an action, or by providing a way of undoing recent actions.

  • For actions that can't be undone and have major consequences, we recommend using a confirmation dialog. Examples of such actions include:
    • Overwriting a file
    • Not saving a file before closing
    • Confirming permanent deletion of a file or data
    • Making a purchase (unless the user opts out of requiring a confirmation)
    • Submitting a form, such as signing up for something
  • For actions that can be undone, offering a simple undo command is usually enough. Examples of such actions include:
    • Deleting a file
    • Deleting an email (not permanently)
    • Modifying content or editing text
    • Renaming a file

Optimize for specific input types

See the Interaction primer for more detail on optimizing user experiences around a specific input type or device.

Сегодня скидки